Все мы немного ксенофобы. Светлана Ганнушкина

Бывает, мне говорят: «У вас есть люди, к которым вы относитесь необъективно, лучше, чем к другим. Почему вы помогаете этому человеку, а не тому? Почему вы помогли той семье, в которой один ребенок, а не той, в которой 6 детей?», и так далее. Поэтому я стараюсь подчеркивать, что не занимаюсь денежными делами.

Невозможно, понимаете, невозможно перестать быть человеком и стать машиной. Есть люди, которые вызывают желание помочь, хотя, может быть, они не в самом тяжелом положении.

Я в двух ролях – в двух организациях активно работаю: в «Мемориале» и в «Гражданском содействии». В «Гражданском содействии» я, наверное, как бы за русофила схожу. Потому что, мне иногда хочется, и я это делаю – помочь приехавшим русским с той же Украины, может быть, больше, чем другим. И нельзя их всех отметать, потому что у них по одному ребенку или по два, не так как у сирийцев, по 6–7. Еще есть один момент – они приезжают сюда с другими ожиданиями, а государству на них плевать.

У нас была большая история – статус беженца получила бабушка из Киргизии. Но это экстраординарное событие. Статус беженца в нашей стране имеют всего 585 человек – это же смешно! Их должно быть в тысячу раз больше, если сравнить с Турций или Европой. В Турции три с половиной миллиона – одних сирийцев. Но 600 человек – это же нелепо.

Сейчас бабушка эта получила статус беженца. 1934 года рождения бабушка, которая всё продала в Киргизии, русская женщина Анна Попова. Приехала сюда, потому что здесь у неё жил сын. Сын тяжело заболел, она продала дом и на его лечение потратила все деньги. И его не стало. А у неё больше там ничего нет. А её за нелегальное нахождение здесь начали выдворять и приняли решение о том, что она должна покинуть территорию Российской Федерации. Куда? У неё нигде никого нет. Ну, удалось. Меня спрашивают: как это? почему? Потому что сочувствие оказалось сильнее установки сверху. И именно за счет того, что сочувствие победило. И сейчас она уже со своим удостоверением беженца – куда она поедет? Если у неё никого нет, ни там, ни здесь, никого и ничего. А так вообще, конечно, это очень тяжело.

И я ещё раз хочу сказать про русских. Люди приезжают с большими ожиданиями, они приезжают к братьям. И когда мы начинаем проводить это сравнение: «Тут 7 человек детей, а почему мы вам должны помогать с одним ребенком? Этот сириец молодой работает, а ты нигде работу найти не можешь. Чернокожий раздает рекламу у метро, а ты ни на что не способен». И это, к сожалению… Это ломает их души, понимаете?

Я думаю, что, прежде всего – хотя избежать этого полностью нельзя – люди не должны уходить от нас разочарованные полностью. И обиженные на то, что они пришли к братьям, а братья им не помогли. Потому что они все-таки русские и приезжают в Россию. Я имею в виду русских в более широком смысле, чем наши националисты, конечно. Я имею в виду не этничность, а людей русских по культуре.

А в «Мемориале» наоборот – не совсем русофоб, но чуточку не без того. Там другое общее настроение. Если мой коллега может сказать: «Я националист, русский националист в хорошем смысле этого слова». У меня это, честно говоря, не укладывается в голове. Я не понимаю, как можно быть националистом, какой хороший смысл имеет это слово? Но такое тоже бывает. Потому что отношение такое, та же ксенофобия.

Что такое ксенофобия? Это ведь не просто, это не нелюбовь. Это страх. Мой коллега в разговоре со мной говорит: «Я у себя – он живет на окраине – сажусь в автобус, и вместе со мной садится масса людей, они говорят на другом языке, который я не понимаю, они меня не пропускают, хотя я уже с седыми волосами». Ведут себя, в общем, не так как полагается…. Хотя я не уверена, что русские бы его пропустили, но неважно. Он себя чувствует некомфортно. «Я этого не хочу. Поэтому я не хочу этой вашей миграции. Светлана, забирайте их обратно!». Как будто это я их сюда приглашала.

А я ему на это отвечаю, что я у себя на Чистых прудах сажусь в трамвай, чтобы ехать домой, и со мной садится группа националистов. И они кричат: «Россия для русских, Москва для москвичей!». Подходят к каждому, кто сидит в этом трамвае, и заставляют кричать то же самое. Не то что некомфортно, я ещё чувствую себя за это виноватой, понимаете? Потому что рядом со мной едет человек, который при этом весь свернулся во внутриутробное положение. И ему страшно, и мне тоже страшно, надо сказать. Потому что эти люди гораздо более агрессивные, чем те с плохим знанием русского. Они просто приехали из мест, где ведут себя по-другому.

То же самое было в Баку, когда выехали армяне из всех мест, куда из Армении приехали азербайджанцы, так называемые «районцы». Кстати, бакинцы были очень этим недовольны. «Понаехавшие» так же себя вели, они не привыкли по-другому. Входят в поезд метро, останавливаются у дверей – не проходят внутрь, не привыкли. Они входят в любую дверь автобуса, не пропускают, когда надо выйти…

Началась же моя работа с армяно-азербайджанского конфликта, я много ездила в Баку и видела это своими глазами, видела это раздражение бакинцев. Всё то же самое, хотя это были люди той же абсолютно этничности. Говорили они на том же языке, на котором, кстати, некоторые бакинцы уже не говорили, потому что прошла русификация интеллигенции.

Проблемы взаимодействия людей разных культур есть всегда, эти проблемы всегда существовали. И, конечно, вопросы правильного управления подобной ситуацией – это не вопрос ограничения, это не вопрос запретов – дело совсем в другом. Это вопрос интеграции, вопрос толерантности. Это вопросы о том, как сделать так, чтобы их дети вели себя уже иначе.

 

Недавно посмотрела американский фильм, который называется «Скрытые фигуры» или, может быть, надо это переводить на русский как «Скрытые цифры» [Hidden Figures, 2016]. Это фильм о Кэтрин Джонсон, которая была первой черной женщиной в НАСА, при этом работала на высоком уровне, рассчитывала траектории, в основном траектории возвращения капсулы с человеком на землю. Считается, что она очень многое сделала для продвижения расового и гендерного равенства.

Разумеется, я всю эту историю [борьбы за права черных в Америке] знаю, но в кинокартине была показана   деталь, показана сегрегация – человек, работающий в одном из основных отделов НАСА, должен был в другой корпус через всю эту огромную империю идти для того, чтобы воспользоваться туалетом! И это уже 60-е годы, что, конечно, поразительно…

Вы посмотрите фильм, он того стоит. Это реальная история, я потом послушала её интервью – она жива, ей 100 лет в 2018 году.  Хотя актриса, которая её играет, мне кажется, не совсем соответствует образу – просто это известная актриса американского кино из чернокожих, безусловно, хорошая актриса.

Вообще чернокожие очень часто – я сейчас скажу что-нибудь неполиткорректное, но ничего страшного на самом деле – они очень артистичные. Это я вам по нашим посетителям могу сказать – они действительно очень артистичные, у них немножко другая нервная система.

Вот пришел человек, которого только что мы куда-то отправляли, а перед ним закрыли дверь. Слава Богу, в 11 часов ночи мы еще здесь сидели, он вернулся. И у него, вы знаете, мрак – так его жалко. Эти карие огромные глаза, которые на тебя смотрят, и в них вся скорбь мира. Он франкоязычный, я ничего не могу сказать по-французски или почти ничего, и я не знаю вообще, как это по-французски звучит, но, тем не менее, я выдавила из себя фразу, спрашиваю его: «veux-tu manger?» [ты голоден?] Можно понять, даже если это неправильно было произнесено. Во всяком случае, есть он хотел. И когда его посадили за стол, он мгновенно изменился. Хотя ему по-прежнему негде ночевать, никому он не нужен. Он поел, сразу стал каким-то таким веселым, у него изменилась вся манера поведения.

На самом деле он получил на какое-то время здесь в приюте место, но оно почему-то «закончилось», для него это оказалось неожиданностью. Ночью он вернулся туда, и всё – он не понимает, почему перед ним закрыты двери, он не понимает, что будет дальше с его вещами, которые там остались. Он вообще не понимает, что с ним происходит! Как можно было не пустить в такой ситуации человека переночевать ещё одну ночь? Ну что бы случилось? Потому что каждый этот госчиновник, даже не чиновник, а гос- этот служащий, он понимает, что он его пустит – ему попадет, ему могут за это по шеям надавать. Если же не пустит, ничего не будет, и никто его не упрекнет, что он человека на улицу вышвырнул, ничего ему не объяснив. Хотя он прекрасно знает, этот охранник, что человек ночевал предыдущие пять ночей. Он понимает, что риска, когда он так отправил человека в никуда, у него нет. Слава Богу, мы были на месте. И он остался в офисе ночевать, покормленный и счастливый, как будто не будет завтрашнего дня! Это, конечно, замечательно.

А так, кстати, все мы немножко ксенофобы.

Да, и это тоже есть. Знаете, тут ведь такой вопрос, на мой взгляд… То есть это не мой взгляд, а это Конрад Лоренц нас научил.

Что ксенофобия – это врожденное качество любого человека, из биологии – потому что в качестве вида мы защищаем свою экологическую нишу. Нам нужно разделить мир на своих и чужих – это для нас импульс к действию, и это естественно.

Какой из этого вывод для нас как культурных людей?

Человек культурный всегда должен будет бороться в себе с человеком естественным – это не только задача общества как такового, но это для каждого из нас задача.

Как только мы решим, что всё, в нас ксенофобии нет, мы идеально толерантны – как некоторые про себя на Западе думают – всё кончается, сразу вы эту толерантность теряете.

А я себя поймала один раз – люблю об этом рассказывать – сидит у меня африканец, мы с ним разговариваем, и я чувствую что-то очень необычное, что-то такое неожиданное в этом человеке. Ну, сколько я разговаривала с разными людьми со всего мира за тридцать-то лет, да? Тут что-то такое в нём, что как будто не так.

И потом я понимаю: знаете, что не так? Разговариваю с человеком высокого-высокого интеллекта. Понимаю, что он не из тех беженцев, к которым я привыкла. А он оказался-таки действительно профессор университета. И что-то в его манере, понимаете? А манеры у него как у преподавателей, и сам человек с явными проявлениями эмпатии – не от меня к нему, но и он ко мне тоже. А я про себя подумала – о, я сообразила в чём дело, попалась!

Своего друга немца, который вообще, я бы сказала, повышено толерантен, я тоже поймала на нетолерантности. Он западный немец, и так очень насмешливо, очень свысока относился к восточным немцам: «Они такие-сякие, им, конечно, нужно на машине высокого класса разъезжать, свои машины они выпускать перестали…», и так далее. И тоже поймался.

То есть на самом деле это то, что нужно отслеживать в себе, потому что мы мыслим моделями, мы строим модель, и мы ждем отклика на эту свою построенную модель. И когда отклик другой, это нас несколько выводит из положения комфорта.

Я думаю, что гигиене толерантности надо учиться в школе, надо учить этому учителей.

Поэтому мы правами человека на Кавказе занимаемся, создавая группы учителей и студентов. Студентов – потому что это молодежь, а учителей – потому что они оказывают влияние на детей. Я думаю, что нужно этому учить детей и учить учителей, об этом нужно говорить с учителями. На семью трудней влиять, а тут должно быть воспитание воспитателя. А для того, чтобы на семью повлиять, нужно, чтобы это уже сложилось в обществе, чтобы семья не чувствовала себя комфортно, если она ведет себя иначе.

Текст: Кирилл Ежов, Инга Пагава 

Фото: Ксения Гагай для Фонда «Общественный вердикт»