Стать правозащитником, чтобы преодолеть в себе советского человека

Не благотворительность и не политика

Вы знаете, правозащитники отличаются от благотворителей. Я уважаю благотворителей, но я – не благотворитель. Я – правозащитница. Знаю, что правильней «правозащитник», но я же всё-таки дама. Я не феминистка и я не благотворитель. И вот честное слово, я не политик. Другое дело, когда пишут, что формирование общественного мнения – это политика, то, простите меня, это просто глупость. Я отстаиваю такое понимание: политика – это борьба за власть, а правозащитник – это защита прав человека и его достоинства. А борьба за власть? Упаси Бог!

Начиная с 90-х годов, меня столько раз уговаривали и разные партии, и разные люди: «Баллотируйтесь в депутаты! У вас хорошая репутация, вы умеете говорить и убеждать людей, вы пройдете!». А я говорю: «Для чего? Чтоб сидеть с Жириновским в одном зале и тратить на это время? Ерунда!». Тем более, ни во власть, ни в депутаты – никуда я не хотела попасть, сама эта мысль… Я хочу быть там, где я есть. Почему? Потому что таковы мои убеждения. А там, во власти, очень скоро – если я соглашусь – я стану такой же, как они, чего я никогда в жизни себе не пожелаю, я хочу быть порядочным человеком.

Всё дело в обществе

Вот, ругают Путина – он такой, он сякой… Он, конечно, и такой, и сякой, но посадите Ангелу Меркель в нашу страну начальником, она через очень короткое время станет не лучше Путина, они все такими станут. Почему? Человек во власти будет делать против прав человека ровно столько, сколько люди ему позволят. Понимаете? Мы отличаемся, как и наши правители. Я уверена, что Путин, живи он в Германии – он же очень неглупый человек – он бы умел править по их правилам. Потому что там иначе нельзя – общество не позволит. А мы позволяем. Значит, в чём дело?

Надо не во власть идти и не в депутаты. Надо сидеть здесь, среди людей, и добиваться создания гражданского общества – опытного, умелого и сильного. И тогда у нас вот такие правители будут! Тот же Путин вполне бы сгодился, понимаете? Поэтому я грешу не на него – я считаю, это мы не доработали. Мы должны доделать и, самое главное, здесь, не там, не во власти. А там очень скоро – если я соглашусь – я стану такой же, как они, чего я никогда в жизни себе не пожелаю, я хочу быть порядочным человеком.

Орда и перемены

Изменить страну очень сложно – мы не Сингапур, увы. Нет, я на народ не грешу, потому что, вы знаете, я историк… Народный характер формируется веками, и мы очень невезучая в том отношении страна, потому что мы, конечно, страна европейская, но мы ближе всех к Востоку, и все наши несчастья начались с Золотой Орды, с XIII века, когда эти монголы попёрли в Европу. Они, конечно, и до Украины дошли, и Киев разорили. Но Киев они разорили и ушли, а у нас-то они сидели 300 лет. А Киев и все западнее нас – все! Они же на нас остановились, западнее было Княжество Литовское. И вот сейчас, не в XIII и не в XVI веке, а в XXI, такая разница в характерах тех украинцев (русские, украинцы – один черт) – тех, кто живет в Украине, и тех, кто здесь живет. Они не пережили эти 300 лет, а вы посмотрите на наше государство: чистая Золотая Орда, как будто не было этих веков.

Посмотрите на менталитет нашей власти – это абсолютные баскаки. Они привыкли, наши чиновники, с этим народом обращаться, как монгольские чиновники обращались с покоренной Россией. Оттуда у нас  и чиновничье хамство, и это понятие, что «я – маленький человек, что я могу сделать?», и так далее.

Надежда на непоротых

Я удивлялась и долго думала в советское время: почему люди – вот у нас диссидентский круг был в Москве, правозащитников, маленький, мы все друг друга знали – и я думала, почему мы становимся правозащитниками где-то к 40, а до этого ни-ни? Я тоже в 38 лет начала, ещё не понимая, что это такое. А потом я поняла, почему: чтобы преодолеть в себе русского и советского человека, со всей этой ерундой, которую нам в школе и по телевизору вбивают, через родителей, которым это так же в свое время было вбито в голову. К 18 годам не успевали, к 40 – да.

Вот последние митинги смотрела по «Дождю»… (Прим.: антикоррупционные протестные акции в России, прошедшие 26 марта и 12 июня 2017 г.) Причем, так как «мартышка к старости слаба ушами стала» – слова не разбираю иногда, сливаются, так я выключаю звук, чтобы не мешал, и просто смотрю. 26 марта я радовалась, что появились молодые лица, а 12 июня смотрю: одни «щенята», редко-редко попадаются взрослые – вы понимаете? Я думаю, что наши власти безумным своим поведением, вот этим «винчением», растят, вернее, дождутся поколения… Герцен в свое время говорил: «России, чтобы стать свободной страной, надо два непоротых поколения». Со времен Герцена история стала гораздо быстрей идти, что естественно – если тогда она «шла», то теперь она «мчится» – и нам хватит одного. Вот это поколение – это первое непоротое поколение выросло. Я смотрела по телевизору и плакала от радости: выросли непоротые – первые в нашей истории! Потому что у нас вот такусенькие были периоды свободной жизни и огромные между ними колониального рабства.

Почему Сталин хуже даже Гитлера

Ведь ещё хуже: то, что мы пережили в сталинское время, даже Германия не переживала. Во-первых, у них Гитлер был всего 12 лет, а у нас этот усатый гад сидел больше 30. А во-вторых, потому что Гитлер был против коммунистов, против евреев, а не против немцев. Более того, когда он завоевывал страны Европы, немцы стали жить гораздо лучше. Для своих смирных немцев он старался. А наш гад? Он убивал тех, кто ему был предан как собака! Он свой народ убивал! Тех, кого не добил в годы коллективизации, индустриализации и репрессий, он добил во время войны. Сейчас уже считают 42 миллиона – почему? Как воевали? «Мы за ценой не постоим», «Бабы новых нарожают» – да? Я-то осталась от прежнего времени, от которого людей уже не осталось…

Быть советской девочкой

Говорят, что в ужасных семьях вырастают плохие дети и наоборот, но мне повезло с самого рождения. У меня были хорошие родители и хорошая бабушка, но я видела с детства, как люди себя ведут. Мы жили в Останкине, у нас было две комнаты в коммунальной квартире, как у всех тогда. Это были бараки завода «Калибр» – почему-то папе там дали две комнаты, хотя он не работал на заводе.

И все вокруг – с завода «Калибр», по пятницам они напьются, бьют своих жен, бьют детей. Те бегут к нам прятаться, потому что в нашу квартиру они пьяные не приходили. Бабушка выйдет, говорит: «Голубчик, пойди поспи, потом придешь. Посмотри, как ты сейчас выглядишь! Пойди, голубчик, поспи». И голубчик уходит, а потом голубчик приходит: «Анна Ивановна, «трёшку-то» до получки не одолжите?». Они же всё пропили, а мой отец не пил. Хотя, я не думаю, чтобы мои зарабатывали больше, чем хорошие работники на заводе «Калибр», но у нас всегда была «трёшка», потому что отец не пил, а бабушка была очень хозяйственная. А потом они несли в зубах обратно эти «трёшки».

Помню как я, проснувшись ночью, иной раз думала: «Какая я счастливая девочка! Я родилась у лучших в мире родителей!» Из всего мира, который меня окружал, они были самые лучшие, даже никаких вопросов. И во-вторых: «Я родилась в единственной в мире стране рабочих и крестьян!» Я же была очень советская девочка. Вот пока это не преодолеешь… Вот аккурат к 40 годам.

Мой папа, уходя на фронт, сказал… В армию, в военной форме уже, 14 июля 41-го года я его видела в последний раз, он не вернулся. Он сказал: «Дочурка! – он меня «дочурка» называл – Дочурка! Я иду воевать за советскую власть». Не за тебя, не за семью, не за Москву, не за Родину даже. И это после 37-го года… Знаете, как мне его не хватало? Как хотелось спросить: «А почему ты хотел воевать за советскую власть?» Но уже нельзя спросить, он в 43-м году погиб. В 37-м забрали, так дали пожить ещё шесть лет, последние два года – военным в окопах. Вот несчастное поколение наших родителей, ваших дедов! Они родились – отец в 1905-м, мать в 1906-м – понимаете? Первая война начиная с 14-го, потом революция, потом коллективизация, индустриализация, репрессии, потом война, и он не вернулся. Это что за жизнь, а?! Мы куда счастливее.

До конца Страны Советов

Лично для меня это [распад СССР] было величайшее счастье, потому что без Перестройки… Когда мы уезжали в эмиграцию, в которую я не хотела, естественно, потому что здесь я понимала, что делать, а что я там буду делать? Мужу обед варить? Я и здесь варю, а всё остальное время? И когда мы уезжали, мы уезжали навсегда. Пока я думала, что меня могут посадить за это «дело нехорошее», которое называется правозащитой… Ну, занялась этим, значит, знаешь заранее, чем всё это может кончиться, даже должно кончиться.

У меня сложилась такая ситуация, когда могли посадить уже и мужа, и сына. Когда создалась Хельсинская группа – а это произошло в мае 76-го года – то после муж мой любил говорить: «Вот говорят, мы живем в конторе Хельсинской группы». Тут понятно: я умела печатать со скоростью машинистки – на самиздате насобачилась, и я – профессиональный редактор. Естественно, всё это у меня сконцентрировалось: я была правой рукой, левой ногой Юрия Федоровича Орлова (прим.: Ю.Ф. Орлов, основатель Московской Хельсинкской группы). Так вот говорят, у нас контора Хельсинской группы, в нашей маленькой двухкомнатной квартире, но неправильно говорят, не надо так говорить – надо: «Мы живем в конторе Хельсинской группы». Потому что вся квартира забита, в двух комнатах и на кухне стучат машинки. Когда приходят сын и муж, они разогревают себе обед и где-то в уголке чего-нибудь поедят. Потом сын говорит: «Мама, ну я пошел в библиотеку, в читальню заниматься», муж говорит: «А я поехал в институт, в свой закуток готовить следующую лекцию». Вот так мы жили. Естественно, волей-неволей, хоть они всем этим интересовались и говорили: «Ты живешь правильно» – признавали, но они были личности, у них были другие интересы, неправозащитные.

Например, такая история. Надо было из одного места в другое перенести 100 экземпляров первого тома «Архипелага ГУЛАГ». Но я же не могу поднять 100 экземпляров, а надо было срочно, нельзя в несколько приёмов, потому что «заваливалось» место. Что я делаю? По прослушиваемому телефону позвонила домой, сказала мужу и сыну: «Быстро берите все сумки, какие есть в доме, и приезжайте по такому-то адресу». И дальше мы втроем несли эти сумки. Звонок был по прослушиваемому телефону, то есть они могли прийти и посмотреть, что мы несем, и посадили бы всех трёх! Семь лет в лагере и пять лет в ссылке. Ну, про мужа я думала: «Ладно, он знает на ком женился» – мог не жениться, его никто не принуждал – а сын-то при чём? Вырос бы он у нормальной матери, занимался бы своей экономикой – вполне успешно всё, а так сидеть будет. Были и ещё такие случаи, когда они просто как сын, как муж включались. И оба хотели уехать, и оба меня уговаривали. Но я три года, признавая их правоту, что надо уехать, держалась.

Зарубежный представитель

Всё-таки, сердце – не камень, они меня начали в 74-м году уговаривать, в 77-м я сдалась, считая, что я пожила, как я хотела, теперь пусть они поживут, как они хотят, а я буду доживать. Но получилось, так как я везучая, что и я не просто доживала, потому что Юрий Федорович [Орлов]– мы уехали 22 февраля, а его арестовали 10 февраля, арестовали у меня дома – он долго чувствовал, что уже вот-вот, а я ему говорила, что придется уезжать. Он заявил на пресс-конференции, которую давала Хельсинская группа, что Людмила Алексеева, когда она уедет за рубеж, она станет зарубежным представителем Московской Хельсинской группы, и я уезжала уже с таким титулом.

Я уже привыкла, что сначала Лариса Богораз (прим.: Л.И. Богораз, участник и в 1989-94 гг. председатель МХГ) мне говорила, что делать, потом мне Юрий Федорович говорил, и я ему в рот смотрела. Когда я выехала, ещё в Европе была, я решила: «Ох! Ведь есть же политэмиграция! Я в Европе и в Америке организую такие группы из эмигрантов, которые будут представлять МХГ». И написала своей Группе, так как дозвониться напрямую тогда было невозможно, а через оператора всегда сообщали, что номер не отвечает или что-то в таком духе. Письма, я понимала, что будут перехватывать, поэтому, если ехал кто-нибудь из Америки, передавали из рук в руки. Я им написала, что я вот из таких-то эмигрантов предлагаю группы организовать, и они будут нас представлять. А Группа – в основном Боннэр и Калистратова (прим.: Е.Г. Боннэр и С.В. Калистратова), они тогда были главными – они написали: «Нет, никаких групп, ты одна будешь нас представлять». Почему? Потому что знали, что если я все их распоряжения буду «под козырек», то другие – каждый потянет в свою сторону. Мне было так неудобно, ведь я уже сказала этим ребятам, а теперь надо брать задний ход: мол, Группа велела, я сделаю.

Несмотря на то, что я очень четко слушалась Группу, там приходилось поневоле самой принимать решения и начинать их осуществлять, потому что связь была плохая и не всегда даже здесь понимали и принимали то, что я делаю. Иногда они мне говорили: «Ты в политику ударилась». Они просто не понимали ситуацию там, их нельзя за это винить, они никогда за границей не бывали. И тогда мне приходилось отстаивать свою позицию перед Группой. Я с ними не ссорилась, всё было хорошо, но в эмиграции я поневоле научилась самостоятельности, и когда приехала сюда, уже соображала, что и как.

Правда, когда я первый раз приехала – меня в 90-м году пустили – я боялась, что страна очень изменилась и что я не понимаю, что происходит. Я очень боялась! Я даже по радио выступая (раз в неделю по «Свободе» и раз в неделю по «Голосу Америки»), перестала говорить о современности – только на исторические темы: дату какую-то или ещё что обсуждать – боялась, что скажу какую-нибудь глупость. Приехав сюда, увидела, что всё понимаю и всё замечательно: хотя страна изменилась, но всё понятно, потому что я из-за рубежа очень внимательно старалась следить.

К сожалению, сама эта шикарная мысль – 31-го отмечать 31-ю статью Конституции – принадлежала не мне, а Лимонову. Тут я очень завидовала: почему до этой шикарной мысли додумалась не я?

«Солидарность» по-русски

Было трудно принять решение стать председателем МХГ. Юрия Федоровича выслали за это время в Америку, и он не хотел назад, потому что он физик, и там, в Корнеллском университете, он занялся своей любимой физикой, а совмещать было невозможно. Сначала председателем была Лариса Богораз. Потом, поняв что она совершенно не умеет организовывать общую работу, она упросила Кронида Любарского (прим.: К.А. Любарский, политзаключенный, участник и в 1994-96 гг. председатель МХГ) вернуться из эмиграции и встать во главе МХГ. Он, когда приехал, очень увлекся политической журналистикой: работал в «Новом времени», и говорил: «Ребята, я совершенно Группой не занимаюсь, я всё вот журналистика-журналистика, но мне стыдно, выберите кого-нибудь другого». Когда я вернулась в 90-м году, он мне говорит: «Будь председателем», я отвечаю: «Не буду». Почему? Потому что когда в 89-м году была всеобщая забастовка – бастовали все шахтеры и другие их поддержали, каждый у себя создали забастовочные комитеты – была будь здоров какая забастовка!

Американские профсоюзы, очень могущественная организация, у них есть такое правило: они помогают рабочему движению в той стране, где оно испытывает сложности. Они не занимались этим в СССР, а после 89-го года решили заняться. Американские профсоюзы пригласили в гости наших шахтеров – из Кузбасса, Донбасса, Караганды. Я была так впечатлена этим, говорю: «Хочу с ними повидаться, расспросить…». Они говорят: «На тебя времени нет». Так я что сделала? Приходила утром в этот американский профсоюзный центр, куда они приезжали – их в автобус сажали, человек по 20, наверное – я садилась вместе с ними и в автобус, да где только можно, всё чего-то у них расспрашивала. Они по-английски никто не говорят, их куча, а переводчиков-то парочка. Поэтому я кому-то переводила, и мы очень подружились.

Они всё-таки сказали организаторам, что «один вечер мы у Алексеевой, хоть вы нас убейте». А почему? Потому что они очень мучились от этих их фуршетов с картонных тарелочек, говорили мне: «Что, это еда? Надо бы борщ с мясом, хороший кусок мяса на второе…». Я им: «Ребят, приходите ко мне, я накормлю по-человечески!» Они выбили себе вечер. Борщ у меня плохо получается, у меня рассольник очень хороший – я им рассольник приготовила: семь видов мяса, знаете, ложка стоит… За закуской я поехала в русский магазин, они пришли: «Ой! Шпроты! Ой! Язык…». А я же знала, что они любят. В общем, мы очень хорошо провели время и потом, если приезжали поодиночке, они у меня обязательно останавливались – можно сказать, друзьями стали.

Эти американские профсоюзники говорят: «Вы у нас будете консультантом по рабочему движению в СССР». Говорю: «Буду». Я ничего про рабочее движение не знаю, но и никто в СССР не знает, потому что движения не было. Все будут изучать, ну и я буду изучать, так что – берусь. И когда в 90-м меня пустили сюда, у меня была такая мысль после 89-го, что у нас будет как в Польше: будет рабочее движение – своя «Солидарность», интеллигенты кинутся им помогать. Но наша интеллигенция не шибко кинулась помогать. В общем, не получилось, мы не Польша, к сожалению.

Гражданские «шампиньоны» на русской почве

Всё же я в то время хотела заниматься рабочим движением, я считала, что там будущее. Правозащитники, думала, без меня обойдутся. Ну, я приходила к ним, старалась им гранты достать, на «Экспресс-Хроники» «Мемориалу» и всё такое. Но сама хотела заниматься рабочим движением. Так и Любарскому сказала.

Я ездила по всей стране, чтобы, как шампиньоны из под земли, выискивать свободные профсоюзы: они в разных местах образовывались, где – никто не знал. Приезжаешь в город, выясняешь: ага, есть профсоюз. Но я не столько искала профсоюзы, сколько, как я приеду, ко мне приходят какие-то незнакомые люди и говорят: «Знаете, мы организовали правозащитную группу». Я говорю: «Ну и чего вы делаете?». Они в основном социальные права защищали – люди тогда плохо жили. Что такое права человека – у них было очень смутное представление, как делать – тоже смутное. То есть, ни материальной базы, ни понимания – вообще ничего. А группы есть: куда ни приедешь, приходят с группами. Я понимаю, что Москва – это не Россия, надо чтобы группы были всюду.

Тогда я связалась с Ковалёвым (прим.: С.А. Ковалёв), который, когда началась Чеченская война, разругался с Ельциным и вышел из Комиссии по правам человека. Ковалёв основал Институт прав человека, который до сих пор существует и хотел заниматься экспертной работой какой-то. Звоню Ковалёву и говорю: «Слушай, надо в твоем Институте прав человека создать организационный отдел, который поддерживал бы группы в регионах». Он говорит: «Обсужу с коллегами по Институту», поехал в Финляндию и забыл про меня. Звоню ему: «Ты поговорил?» – «А, да, поговорил. Ты знаешь, они не хотят, говорят: такая возня, лучше мы будем экспертной работой заниматься». Но это хорошо, потому что Ковалёв, при всех своих огромных достоинствах, не организатор.

Надо сказать, что я обиделась на него ужасно, думаю: «Вот как такое?», а потом думаю: «Ну что я на него обижаюсь? У него свои идеи – он их и воплощает, а это – моя идея, почему он должен ей заниматься? Это я должна воплощать!» Для этого нужна организация, я не могу одна в такой огромной стране. Что же, создавать новую организацию? Да я же член Московской Хельсинской группы и Кроня [Кронид Любарский] не хочет быть её председателем! А я за это время уже увидела профсоюзы: не получится…

20 лет спустя

И я звоню Крониду и говорю: «Кроня, ты знаешь, я согласна быть председателем». Он говорит: «Спасибо тебе, лапочка!», и в благодарность поцеловал телефонную трубку. Это было как раз в начале 1996 года, а в мае отмечалось 20-летие Группы. Я решила: конференцию надо собрать. Но не просто «Какие мы хорошие, что мы сделали за 20 лет», а пригласить всех, кого мы знаем – председателей групп из регионов, и сказать им, что мы хотим им помогать. Но не чтобы они там филиалами становились – этому я научилась в Америке: не нужна вертикаль, где мы – главные, а нужно, чтобы мы были партнерами – сеть, а не вертикаль.

Вот мы их собрали и говорим, что мы – старейшая группа, у нас есть опыт, мы в Москве, у нас какие-то возможности есть, нас и здесь знают и за рубежом… Мы можем бюллетень, например, издавать (тогда компьютеров в сети ещё не было), распространять вам бесплатно, естественно, чтобы вы знали, что делается в других группах. Сами писали в этот бюллетень: что делается у вас, какие ошибки, какие достижения – чтобы другие учились, во-первых, а во-вторых, чтобы знали, кто есть, как работают и так далее.

Я попросила у Сороса (прим.: Фонд Сороса / Институт «Открытое общество») грант на эту конференции – конечно, получила: на 20-летие дали 20 000 долларов, тогда на то можно было устроить событие, тогда это было много. 35 человек пригласили, скольких знали. Они один за другим выходят выступать и говорят: «Помогите нам объяснить нашим властям, кто такие правозащитники, потому что они понятия не имеют». И вот один рассказал – мне очень запомнилось: «Вот ко мне приходит бабушка, и говорит: «Помогите, мне неверно начислили пенсию: надо больше, а мне начислили меньше», я иду в собес на счет бабушки, скажем, Петровой, а этот в собесе заявляет: «А ты ей кто? Брат, муж, отец? Она – Петрова, а ты – Сидоров. Ты ей кто?» А я, говорю, правозащитник – «Кто?! Пошел отсюда! Пускай приходят её родственники, а ты кто такой? Может, ты ограбить эту бабушку хочешь».

Но мне как всегда повезло. На эту конференцию по 20-летию я пришла раньше всех, чтобы посмотреть помещение, как там готово всё. Вижу: сидит какой-то дядька с портфельчиком. Ну, думаю, один из наших приглашенных – я же их всех не знала в лицо. Конференция была 12 мая, а 8-го меня выбрали. Подходит и говорит: «Извините, вы – председатель?». Я говорю: «Да». Он: «Я – помощник президента Ельцина, Михаил Александрович Краснов. Ельцин мне поручил прочесть поздравление вашей Группе с 20-летием». Я его спрашиваю: «Простите, а Ельцин откуда знает?» (Про Группу-то он, может, слыхал, но о конференции…) – «Так я ему рассказал».

Короче говоря, у Ельцина было два помощника: Краснов – по юридическим вопросам, Сатаров – я уже забыла по каким. Вот эти два человека всё время Ельцину плешь проедали на счёт правозащитников. В частности, Краснов ему сказал: «У Хельсинской группы 20-летие, вот я тут набросал поздравление…». Ну, Ельцин посмотрел, подписал.

Краснов пришёл читать и просидел всю конференцию: ему интересно было, что это за люди. На запрос наших участников по работе с местной властью я обещала: «Постараемся». Когда они ушли, я говорю: «Михаил Александрович, как им объяснить?». Он говорит: «Постараемся чего-нибудь…». Они взяли написали указ «О некоторых мерах по поддержке правозащитного движения». Мы в своем бюллетени разослали всем текст указа. Все-таки все губернаторы прочли – они хоть узнали, что есть правозащитное движение и что им даже надо бесплатно предоставлять помещения – кое-где выделили…

Так что кое-чем мы помогли. И дальше, сотрудничая с Красновым и Сатаровым – они приставали к Ельцину, получалось что-то улучшить в этой области. Вот розочки от Сатарова, до сих пор мы с ним дружим. Вот так, чтобы осуществлять идею поддержки этих групп в регионах, мы это поставили своей второй целью наряду с правозащитной деятельностью. И я считаю, что в том, что успело сделать в 90-е годы правозащитное движение в своем распространении, имеется заслуга и Московской Хельсинской группы.

Текст: Кирилл Ежов, Инга Пагава 

Фото: Дмитрий Беляков/ Der Spiegel