Правила жизни Льва Левинсона

Про работу и политический климат

Сегодня надо защищать правозащитные организации, те, которые готовы работать, преодолевая трудности. Для НКО созданы нетерпимые условия. Все законодательство в этой области порочно и полностью не соответствует ни Конституции, ни международному некоммерческому праву. Конституция говорит о свободе деятельности общественных объединений, их свобода — это совокупность свобод объединившихся. Как у государства нет права вмешиваться в частную жизнь, контролировать, просматривать, прослушивать, так этот запрет должен защищать людей, собравшихся вместе для любых мирных целей, от коллекционирования марок до совместного исповедания веры. Никакого контроля и надзора. Когда НКО берет у государства деньги, или у муниципалитетов, или у фондов, за них перед ними оно и отвечает. И не более того. А что сейчас навертели? Какое дело властям до устава? Почему надо согласовывать с чиновниками каждое в нем слово? Почему чиновники юстиции наблюдают за соответствием деятельности НКО ее уставу? Это наш устав, написанный нами для себя, мы уж как-нибудь сами разберемся. Я уж не говорю о миссионерской деятельности, нежелательных организациях, иностранных агентах. Причем, на мой взгляд куда вреднее закона об иностранных агентах вся эта узаконенная слежка за всеми НКО, и агентами и неагентами, слежка, контроль, надзор, прикрываемые кисейным словом «прозрачность». Когда я слышу о прозрачности, у меня такое ощущение, будто заставляют ходить голым.

Почему я с этого начинаю? Общественные объединения — одна из самых близких и дорогих мне тем. Мне есть что сказать. Я десять лет работал, в частности, в комитете Госдумы по делам общественных объединений. Был национальным экспертом ООН по НКО. У нас была команда. Мы сделали большой, практически полный комплект законодательной и не только реформы в этой области, основанной на лучшем зарубежном опыте и международных рекомендациях. Все это пошло коту под хвост.

Законы об НКО начали с 2006 года корежить прямо в противоположном направлении. А если точнее — даже с 2001 года, когда приняли закон о политических партиях. Им тоже расписали до последнего как им жить.

Раньше, с начала 90-х, законы, касающиеся НКО во всяком случае, правозащитникам и другим НКО не мешали, или мало мешали. А с принятием в 95 году закона об НКО — даже помогали. И тогда организация была, могла быть и была, домом, пристанищем, ковчегом для многих людей, собравшихся по правилу «где двое или трое собраны во имя мое (говорит Иисус), там я посреди них». А теперь — больше двух не собираться. Или собираться с фельдфебелем, «сидящим на святом месте».

Такая вот карта местности. И это уже не дом. Это как бывает на пляже: соломенная крыша над головой, и ветер под ней гуляет во все стороны. Это такая уже немножечко вчерашняя институция, потому что сейчас, в тех условиях, в которых мы существуем – политически известно каких условиях – надо занимать позиции, близкие по форме к тем, что были до перестройки, когда тоже работали на этом поле. Другие работали, а мы в труд их вошли. Опять же по словам Иисуса. Я не говорю, что это полный возврат в 70-80-е годы, но всем нам придется меняться как-то индивидуально. Мне не кажется это чем-то столь уж трагическим то, что происходит с правозащитниками в узком, мемориальском смысле слова. Куда хуже дело обстоит с гражданским обществом в целом. Самое ужасное здесь школа, где теперь особо тщательно дезинфицируют мозги и учителям и учащимся. Помните, как перед награждением победителей школьного исторического конкурса Мемориала плескали в лицо зеленкой…

В 90-х — начале 2000-х было издано десятки разнообразных учебников по правам человека, только ленивый не писал. У меня вот две полки с такими книгами, есть очень хорошие. Вряд ли сегодня остался невыметенным из школы хоть один из этих учебников. И это касается не только тех учебников, на которых написано «при поддержке такого-то фонда», унифицируется все гуманитарное образование. Поэтому и брызгали зеленкой за историческую правду. Никто не мешает сейчас напечатать любое исследование по русской, советской истории тиражом 500 экземпляров, но школьники это не прочитают.

Но раз уж поставлена задача, с позволения сказать, высказаться о себе, сразу скажу, что я постсоветский правозащитник. Естественно, я насквозь пропитан кухонным диссидентством своего младенчества и церковным диссидентством своей молодости. Дело не в возрасте, я ощущаю себя одним правозащитным поколением с намного меня старшими Львом Пономаревым, Валентином Гефтером, то есть с теми, кто тоже пришел в 90-е. Но мы при советской власти уже проходили, как права человека и правозащитников называли «так называемыми». А узники совести? Мы хорошо знаем их подвижничество в советское время. Более того — мы с ними в одной команде, по сей день. Поэтому можно судить о том, что было тогда, и что сейчас происходит — нечто другое. Не лучше или хуже, но другое по существу, хотя местами советский тоталитаризм проступает сейчас каким он был в 70-е годы. Достаточно назвать очередной процесс Мустафы Джамилева. И вот что важно еще, может быть основное, в оценке нынешней ситуации с правозащитной точки зрения. Да, действительно, в 90-е годы, особенно в первой половине, принимались отдельные относительно демократические законы, была свобода слова, свобода творчества и даже свобода совести. Но одновременно был расстрел парламента, была чеченская война и горящий, то есть подожженный Кавказ. Поэтому язык не поворачивается хвалить 90-е перед сегодняшним днем.

Сравнения вообще уместны только прошлого с прошлым. Сегодняшний день ставит свои задачи.

Мы находим какие-то дорожки, тропинки, по которым всё равно можно двигаться вперед. В том числе и в, казалось бы, безнадежном на сегодня лоббировании гражданских интересов. Это всегда было для меня интересной темой – взаимодействие с парламентом. Я проработал там 12 лет, не вылезая, даже больше немножко. Сейчас, конечно, там разговаривать буквально не с кем, работать не с кем. А если бы и было с кем, то всё равно это бессмысленно по большому счету. Вот я упомянул о расстреле парламента в 93 году. А нынешняя Дума — это уничтоженный парламент, парламент без парламентаризма, уничтожен без танков. Борис Грызлов обеспечил себе упоминание во всех учебниках истории, сказав, что парламент — это не место для дискуссии. Больше спикер 4-й Думы, следуя этому своему кредо, не сказал ничего.

В Верховном совете, в первой Думе было очень интересно: как бы всё делалось, дела делались – действительно, можно было добиться чего угодно, многого по крайней мере. Эта творческая работа продолжалась в широком плане в правозащитном движении.

Я одно время был в «Яблоке». Никаких функций я там не выполнял, просто числился. Потом, поскольку не ходил на собрания, меня оттуда потихонечку исключили. У них там всё-таки партия. Мне же было неинтересно заниматься партийной работой. Тем более тогда образовалась на базе администрации президента постоянная палата по правам человека, которую возглавил Валерий Борщев и где меня избрали ответственным секретарем. Это была хорошая площадка для работы с ведомствами, туда послушно ходили начальники и журналисты, нам удалось за 6 лет работы провести серьезные обсуждения по разным темам.

Палата была частью Политического консультативного совета, в который вошли представители всех партий, участвовавших в выборах 95 года (в тех выборах участвовали 42 партии и блока, но так как большинство из них в Думу не попало, придумали такую площадку — Политический консультативный совет, чтобы их голос тоже был слышен).
Было такое время, когда можно было вызывать министров на правозащитные заседания и они приходили, если не сами, то заместители. Теперь, к иностранным агентам, чиновники ходят не так охотно.

Я никогда не работал с адвокатами, а сейчас это основная наша, единственная в обществе страта, которая осталась независимой. И сейчас они себе могут позволить с нами работать, потому что на адвокатуру, при всех формах контроля над ними, политически особо не давят.

Еще работаю по альтернативной гражданской службе, пишу о разных законах и организую семинары для адвокатов. Вот три семинара уже провели, у нас хорошая команда сложилась.

О просвещении

Я убежден, что отдельным предметом, причем важнейшим, в школах должно быть право, даже не права человека, а правоведение. Начинать можно с комиксов для второклассников. Дальше человек может химиком не стать, физиком не стать, математиком не стать – но математика, конечно, нужна, а вот химия, может быть, и не так нужна, и географию он узнает, если когда-нибудь будет ехать куда-нибудь. А закон– это то, с чем сталкиваются все люди, как правило, на своей собственной шкуре и с разной степенью ущерба для себя. Законом бьют, как обухом по голове в значительной степени от незнания правил игры законов, прав – вообще, так сказать, понимания того, как себя вести.

Преподавать право в его теоретических азах и практическом его применении – это как физкультура. Здесь какая-то теория должна быть, но «научиться стрелять» в этом смысле очень важно. А то получается, что эту сферу узурпируют адвокаты, узурпируют юристы, как будто они владеют какой-то тайной, недоступной никому, простым смертным. Это совершенно неправильно.

Hand-help, который мы делаем – одна из задач в нём: научить людей, насколько это возможно в онлайн-консультировании, самозащите. Как человек, который не может ходить – с церебральным параличом, предположим – детей некоторых учат ходить, тогда приходится поддерживать. Многих нужно всё время поддерживать, чтобы он шел, старался идти сам, двигался.

Я наших адвокатов, консультирующих на сайте, в этом смысле старался подбирать и воспитывать. Когда мы с одним адвокатом познакомились – она очень хороший адвокат, большая умница – когда мы познакомились где-то на конференции по наркотикам, у неё установка была такая: «Вот мы, адвокаты, мы знаем, а вы всё путаете, и не мешайте нам, профессионалам». Такая она молодая была и очень агрессивная. А потом, когда я её позвал в наш проект, она потихонечку-потихонечку стала писать уже не так, что, мол, «обращайтесь – вам нужен адвокат». Вышло, что она быстро поняла: нас это не устраивает – быть сервисом промежуточным, а мы должны объяснить людям. (хотя, конечно, есть случаи, когда без адвоката и нельзя обойтись). И вот сейчас она тоже делится секретами у нас на сайте, делится теми деталями, которые она понимает как профи. Потому что нет у этих людей, которые пишут, возможности нанимать хороших адвокатов.

Да этих хороших адвокатов в некоторых регионах просто не существует. А там, где существуют, на всех всё равно не хватит. Мы ездим же и видим. К нам много ходят – до ста человек, в Краснодаре было сто человек адвокатов. В коллегии там тысячи две или три в крае, сто человек – это не так уж и много. Все слушали. Когда мы общались с теми, кто нам помогал, понятно было, что подходящих адвокатов на весь край раз-два и обчелся. И ещё много адвокатов, которые эту нашу тему с наркотиками не берут: он будет работать добросовестно по убийству или по каким-нибудь экономическим делам – это всё с удовольствием, но не по наркотикам, потому что ни денег, ни уважения, защищать наркоманов заслуженному адвокату вроде как не к лицу, получается.

 

Про уполномоченных

Собственно в правозащитном движении специально этим никто не занимался, кроме меня, да и сейчас очень узкий круг людей. Лев Александрович Пономарёв начал заниматься последние несколько лет, и он, конечно, очень много дает с учетом моей немобильности: я пишу, а он ходит. Даже сейчас успехи есть. [Т.Н.] Москалькова нас поддержала. Дело в том, что он к ней вхож, а она при всех своих милицейских (не полицейских) взглядах на многие вещи, она человек достаточно умный и сведущий, вообще неплохой.

А Владимир Петрович Лукин вообще был и по сей день единственный, к кому всегда можно обратиться – он сделает то, что может. То есть до определенного предела. Когда я у него был, говорю: «Я одним пожизненным заключенным занимаюсь. Человеку уже 72 года, невиновный совершенно, сидит уже 28 лет». Там 25 лет когда отсидишь, то можно на УДО подавать. Он написал, но ему отказали в УДО. Я пытался мобилизовать в том числе и Владимира Петровича, он уже не был уполномоченным. Как известная фигура он подписал письмо, там и другие письма были, ходатайства в поддержку его ходатайства об УДО. Всем нам отказали, человеку этому отказали, Стаховцев его фамилия. И когда я пришел к Владимиру Петровичу и стал ему говорить, что у Стаховцева всё хуже и хуже становится, в ответ: «Зачем ты мне говоришь? Я же больше ничего не могу сделать. Хочешь меня расстроить?». Вот просто, говорит, ничего не могу. Но что может, он делает.

Про любимое – книги

Заниматься больше всего люблю книгами. Всё, что угодно. Писать – это во вторую очередь, наверное, в первую – читать. А ещё первее, фундаментально – их собирать.

Дело в том, что я, кроме всего прочего, к сожалению, недолгое время, был заведующим библиотекой правозащитной литературы, которую мы создали с Игорем Александровичем Яковенко – бывшим секретарем Союза журналистов. Когда он ещё был генеральным секретарем, я как раз из Думы ушел – то есть нас всех оттуда попросили – он мне позвонил, я его по «Яблоку» знал.

Он выделил нам помещение, и мы начали делать библиотеку правозащитной литературы. Я подошел широко: должна быть литература по философии, по истории, правовая вся – то есть надо со всех сторон. Макартуры какие-то деньги выделили. Потом Игоря выгнали. Мы ещё долго трепыхались: у нас эта библиотека полтора года держалась.

Какая-то часть этих книг – половина где-то – библиотека, половина – то, что я и сейчас покупаю, стараюсь брать подешевле, где-то искать. Ну, относительно дешевле – книги жутко стали дорогие, дико!

Я читаю одновременно где-то книг под сто. Какие-то читаю быстро, какие-то читаю годами: беру в следующий отпуск книжку, которую брал в предыдущий. Женя говорит: «Ты же её уже читал» – я дочитал тогда до половины, имеется в виду (смеется).

И люблю поэзию – любую настоящую. Это самое основное, мне кажется. Сейчас много прекрасных поэтов есть. Я считаю, что сейчас расцвет поэтический, но просто мало кому это интересно, и тиражи маленькие. Вообще у хороших книг мизерные тиражи, но есть, конечно, возможность электронно читать, но вот в моей библиотеке большая часть, особенно в правозащитном дискурсе, в электронном виде нет, в сети нет.

Книги нельзя не покупать, потому что такие тиражи – они потом распадаются в небытии. Дошло уже до тиражей 150-200 экземпляров, причем ладно бы там специальная литература. Но, например, сейчас очень туго выходит – четыре тома вышло, полное собрание двадцатитомное аж, Маяковского, последний четвертый том – 300 экземпляров. Издание очень хорошее, «Наука» издает. Первое научное издание: его же нельзя было всего печатать в советские годы. И всё примерно так…

Вот книжку я недавно купил вообще150 экземпляров, очень интересная, Рукописная религиозная проза Нижегородского края. В сети этого в помине нет, а там — исследование и публикации удивительных вещей.. Да и хорошие книги – даже если у них 200 000 экземпляров тираж был в советские годы – их тоже хочется иметь и читать, дело же не в редкости.

Я не библиофил в известном смысле: лишь бы редкость иметь какую-то. Но сидеть в Ленинке – это тоже не вариант, для меня не вариант, потому что я одновременно много книг читаю, ещё и журналы.

Интернет я смотрю, конечно – свой сайт обязывает – но художественные вещи нет, по интернету не читаю.

Мне приходится огромное количество времени проводить в этих интернет-базах законодательных: я слежу за Думой в режиме нон-стоп, потому что иначе невозможно.

Мы так немножечко вегетарианцы, мяса мы вообще не едим лет пять-шесть, хотя нет, пожалуй, что и все 15.

Про детей

Кажется, что ничего не боишься, а жизнь показывает, может ли человек ничего не бояться. Вообще стараюсь эту категорию не использовать в своей жизни – категорию «страх». Когда дети не приходят всю ночь, боишься, волнуешься скорей, не дай Бог что-то случится – это, естественно, присутствует. Но я не паникую, конечно…

Вот стул, этот, на котором Вы сидите, Саша, старший сын, сделал, он мастер. Эти двери он придумал, сделал – здесь же была стена у нас. Он и художник, очень любит работать, сам делает гитары. Он ещё барабанщик ко всему прочему, ударник.

Собственно, по моим стопам пошел Сеня один, и уже вперед ушел, теперь я по его стопам шлепаю, мне за ним не угнаться. И на наших семинарах выступает лучше папы. Я тоже выступаю, мы с ним иногда вместе доклады готовим. Он и на сайте у нас http://hand-help.ru/консультант. Поэтому два дела тащит: у Сергея Кривенко консультирует по военной и альтернативной службе. Когда начинается призыв, у него телефон разрывается, когда мы садимся по нашей теме работать, я говорю: «Выключай, час-два обойдутся, дозвонятся, кому надо», потому что невозможно работать.

Арсений – это более успешный правозащитник, чем я сейчас, он с юридическим образованием. Молодец, выигрывает дела. Он ещё не адвокат, но в гражданских делах может участвовать как представитель, и он по альтернативной службе уже десятка полтора выиграл, и по военным разным выплатам ветеранам боевых действий. Там постоянно работа кипит.

Текст — Кирилл Ежов, Инга Пагава 

Фотографии — Ксения Гагай