Юрист Эрнест Мезак

В нашей стране, если хочешь быть защищенным, надо самому участвовать в гражданской активности.

О моем образовании

 

Мои юридические знания – результат самообразования, а так я окончил исторический факультет Сыктывкарского университета и работал журналистом. Общественно полезной деятельностью занялся ещё в школе, в последних классах: связался я с российским отделением «Гринпис», был активным участником экологического движения до 2002 года.

Папа у меня тоже журналист, фотожурналист, и я с последних классов начал писать для местных газет и журналистикой занимался даже дольше, чем состоял в экологическом движении. Я освещал расследовательские темы, связанные с юриспруденцией, и в какой-то момент понял, что юриспруденцию знаю лучше, чем многие местные юристы (смеется). Так и переквалифицировался потихонечку, а окончательно в правозащитника я обратился 10 лет назад после того, как в декабре 2007 года стал жертвой незаконного задержания и на себе испытал 20 минут пребывания в холодном грузовом отсеке автомобиля ППС типа «буханка». По этому инциденту мы с коллегами-юристами нашей организации, сыктывкарского «Мемориала», подали в суд и даже выиграли его.

До «Коми правозащитной комиссии» в «Мемориале» я работал ещё по экологическим проектам: у нас там была экологическая группа, в которой я участвовал с момента её выделения, даже членом правления был. Как раз 25 декабря 2007 года мы проводили акцию, посвященную жителям Коми, погибшим в Афганистане и Чечне. Когда я убирал последствия этой акции в виде пластиковых стаканчиков от свечей, меня задержала полиция. С тех пор у конвойной службы МВД и ФСИН России появились большие проблемы, которые длятся до сих пор.

 

О правозащитной работе

 

Я достаточно классический правозащитник, почему нет? Занимаюсь реализацией проектов, направленных на защиту прав человека в широком смысле слова, то есть на улучшение практик деятельности правоохранительных органов в соответствии с обязывающими международными конвенциями. Уже лет девять как пишу в Европейский суд по целому спектру проблем, и как-то это всё получается у меня лучше, по крайней мере, чем у профессиональных юристов в Республике Коми. Это теперь уже часть моей жизни.

Может быть, я слишком технически это рассматриваю, но лично для меня правозащита – это реализация стандартов, закрепленных в международных конвенциях, появившихся в деятельности российских органов власти уже со Второй мировой войны.

В какой-то мере насилие культивирует власть, и я бы не сказал, что главная проблема тут в терпимости общества. Плюс ко всему телевизор не улучшает психологический климат. У меня самого дома телевизора, разумеется, нет, но иногда в командировках в гостиницах, в кафе смотришь и понимаешь, что власть целенаправленно культивирует насилие как способ решения государственных проблем, и это не есть хорошо. Но это палка о двух концах, как показывает опыт столетней давности. И это неправильно, в том числе с точки зрения перспектив политического развития для тех людей, которые сейчас руководят страной, но почему-то об этом не задумываются.

Республика Коми – это северный регион, в котором существует культура взаимной поддержки. Потому что, когда у тебя на улице -30 °C, и кто-то бредет пешком по сельской дороге, традиции местного общежития предписывают автолюбителю, который по этой дороге едет, человека забрать и подвести его, насколько это позволяют планы автомобилиста. Суровый северный климат способствует солидарности и не позволяет развиться каким-то резкостям в отношениях между людьми.

Но власти и у нас действительно культивировали, натравливали, и на нас среди прочих, местных националистов, которые сели раньше, чем власть, которая села потом. Была эта несчастная банда, которая рулила политической жизнью Республики Коми и испортила её. Но не сказал бы, что это было совсем невыносимо. Потом, все, кто нас мочил, по крайней мере сели раньше, чем мы, поэтому в этом есть какой-то элемент высшей справедливости.

Я бы не сказал, что работа правозащитника очень опасная, хотя, наверное, неправильно такое говорить в плане возможных перспектив… Мой обычный день заканчивается поздно и типично: я не думаю, что у представителей правозащитного сообщества Российской Федерации сейчас хорошее настроение.

Я блюду право на личную жизнь и ее неприкосновенность. Как у нас Европейский суд высказался в одном из постановлений: когда речь идет о юристах, у них очень переплетена личная и профессиональная жизнь. И это угнетает.

В тюремной системе Российской Федерации меня интересуют не только автозаки, но и другие странности, не достигающие степени пыток, но тем не менее бесчеловечные или унижающие человеческое достоинство.

На самом деле жизнь шире, чем правозащитная деятельность. Конечно, я не только этим занимаюсь. Я журналист, я пишу, иногда даже статьи, недавно вот в «Новой газете» выступил.

О моем тюремном стаже

 

У меня есть два дня тюремного стажа, который я отбывал в спецприемнике УМВД по городу Сыктывкару. Да, это была практика: в тот же период времени сам же контролировал этот спецприемник как член Общественной наблюдательной комиссии Республики Коми. Можно сказать, полевое исследование. Это было административное задержание после протестных акций, в которых я участвовал. Одна – это митинг 10 декабря 2011 года (тогда была серия митингов по стране, посвященная фальсификации парламентских выборов), после которого я уехал на ночь в спецприемник. До следующего дня меня продержали, потом отвезли в суд и выпустили со штрафом 500 рублей. Тогда я как раз был членом ОНК, поэтому никаких открытий не было – наоборот, я был готов морально и физически: все эти камеры видел, и мерил, и исследовал как член ОНК.

А второй раз я в этот приемник попал на следующий год, уже не будучи членом ОНК, но все равно напугал дежурного милиционера, который вскрикнул, увидев меня: «Что вы здесь делаете?!». Я говорю: «Доставили». Да, после одиночного пикета, посвященного полицейскому произволу, на Степановской площади. Там тоже меня обвинили в неповиновении законным требованиям. Но я был оправдан – редкий случай, конечно, что судья очень внимательно отнеслась к моему делу и оправдала, оставив мне только предупреждение за сам пикет, а мог получить штраф до 10 000 руб.

Судья пожалела, потому что весь мой пикет длился секунд 15, поскольку проходил он параллельно с построением, посвященным Дню полиции. 10 000 рублей штрафа за несколько секунд было бы слишком даже для судебной системы Республики Коми. Потом даже это предупреждение суд в надзорном порядке признал незаконным.

Общением с правоохранителями и судом меня сложно удивить. Наверное, мне будет некомфортно где-нибудь в Дагестане, потому что я не знаю местных традиций, но уж традиции Республики Коми я знаю хорошо. Я, всё-таки, немножко известный человек. Когда меня в первый раз задерживали и в «буханку» посадили, я тогда не занимался контролем правоохранительных органов, но всё равно участвовал в правозащитной деятельности в несколько других сферах.

В начале я в какой-то мере даже обрадовался, думаю: ну вот, никогда не задерживали, теперь испытаю на себе, социальный эксперимент и всё такое. А потом, когда оказался в заднем отсеке этой «буханки», особого желания продолжать эксперимент не было, потому что было холодно, темно и совершенно некомфортно. И я смалодушничал. Единственный сотрудник органов внутренних дел, который был в моем мобильнике записан, это был заместитель министра внутренних дел Республики Коми, начальник штаба МВД. И я позвонил, пожаловался на произвол. Меня быстро освободили, через 20 минут. В местной ситуации я знаю, кому звонить в крайнем случае, и были такие люди – сейчас, наверное, уже не помогло бы.

О свободах и не-свободах

 

Я не верю в золотую рыбку, но хотелось бы жить в стране, в которой будет реализовано право на свободу мирных собраний. И это будет не просто прописано в Конституции, но и реально существовать. Потому что это совершенно очевидное несоответствие, и меня очень сильно волнует отсутствие мирных собраний, которые в Конституции вроде есть, а в жизни нет. Это обидно, потому что это как раз та сфера, которая была выстрадана западной цивилизацией как безусловная часть демократической традиции, неотъемлемая часть демократического общества.

У нас ты за одиночный пикет получаешь в лучшем случае штраф в 10 000 рублей. Плюс, как показал мой опыт, нужно ещё и ночь провести в спецприемнике, а потом можно получить и все 15 суток. Мне повезло – меня суд оправдал, а кому-то же не так везет, особенно в московских судах, где состязательности вообще никакой. У мня постановление по тому делу о задержании за пикет – это вообще шедевр, оно было расписано лучше, чем некоторые приговоры, страниц 8 в нём было. Но это, называется, просто повезло с составом суда, в Москве такого везения не случается.

Сколько у нас историй, когда человек уехал в тюрьму за какие-то совершенно смешные по голландским или французским параметрам акции. Поэтому мое профессиональное желание: чтобы соблюдалось право для протестных собраний – понятно, что со свободой акций в поддержку правительства у нас в стране всё хорошо. И если ты хочешь сказать, что Обама – чмо, тебе это тоже, наверное, с удовольствием разрешат. А сказать, что с Путиным у нас что-то не так, да ещё на Красной площади – с этим действительно проблемы.

 

О просветительской работе

 

Просвещение – это, конечно, полезная вещь, но как показывает практика, если ты хочешь быть защищенным в нашей стране больше, чем обычный обыватель, мне кажется, надо участвовать в какой-то гражданской активности. Потому что гражданская активность, если даже она не связана с противодействием пыткам в полиции, всё равно учит тебя тому, что представляет собой наш неэффективный, а иногда даже злобный госаппарат. Притом что нормальные госаппараты бывают: вот, мне кажется, голландский такой себе вполне незлобный. Поэтому полезно иметь в анамнезе какую-то гражданскую активность, особенно в молодецкие годы, когда энергии много и её некуда девать.

Чтобы это стало массовым явлением, обществу надо пережить какую-то катастрофу, потому что я не знаю, как ещё можно его разбудить. Мне кажется, что только какая-нибудь катастрофа – хотелось бы верить, что не таких масштабов, как чернобыльская –продемонстрирует обществу, что будущее страны в его руках. Всякие истории как, например, пожары вокруг Москвы – они же продемонстрировали, что власть неэффективна, а общество может мобилизоваться и чем-то себе помочь. Под катастрофой я имею в виду похожую ситуацию, когда власти окажутся неспособны, – а они неспособны, потому что понятно, что у нашей власти не было какого-то серьезного потрясения. Даже когда речь идет о каких-то смешных учениях по разгону массовых мероприятий – кадры же какие-то попадают в интернет, – понятно, что это все смешно: все эти учения совсем не про то, что может случиться, и теми способами, которые они демонстрируют на учениях, этого не остановить.

Судя по последним событиям, процесс запущен: молодежная аудитория политических акций выросла, и, конечно, власти этого боятся. Понятное дело, они верят, что с этим можно бороться с помощью национальной гвардии. Но не знаю, как показал опыт 17-го года…

У моих детей нормальные ценности, которые нормально передаются им от родителей. Надеюсь, они либеральных взглядов. Мы обсуждаем мои рабочие сюжеты постольку-поскольку, и у меня нет особого желания, чтобы они стали правозащитниками. Только если сами дойдут до этого. Я как либеральный родитель перенесу, если даже они станут членами Молодой гвардии. Но уверен, не станут, и надеюсь, что они будут придерживаться либеральных ценностей, а специально прививать им идею того, чтобы они стали правозащитниками, я нисколько не собираюсь.

Хочу сказать, что мои родители, несмотря на то, что жили в Советском Союзе, не были членами Коммунистической партии и скептически относились к окружающей действительности, что в какой-то мере помогло мне благополучно пережить советскую власть и вписаться в новое общество.

Текст — Кирилл Ежов, Инга Пагава 

Фото — Фонд «Общественный вердикт», Ксения Гагай