Юрист Дмитрий Егошин

«Я могу довести это дело до конца, я этих оперов не знаю, соответственно, мне их не жалко» — так мне по одному из дел следователь сказал.

Особенность пыточных дел в том, что это, как правило, происходит в кабинете.

Кто из сотрудников полиции пойдет говорить, что видел, слышал, пытался остановить? В таких делах нет свидетелей, которые могли бы подтвердить сторону потерпевшего. Без этого доказать потом трудно.

И как следователь в отношении приятеля будет проводить какие-то следственные действия? Некрасиво, непорядочно это.

Нет, тут корпоративный дух настолько силен, что у них под боком избивают человека, а оперативный дежурный по отделу — не раз мы с такими фактами встречались — говорит: «Сотрите, уберите избитого с глаз моих долой!»

Выявление уголовных дел и первые посаженные сотрудники были только в тех регионах, где работали правозащитники. Когда я начинал работать, я в целом занимался правозащитной деятельностью, но именно такого направления — пытки у меня не было. Потом, когда стали поднимать вопрос о том, что проблема у нас такая есть, она достаточно сложная, в этой теме никто не работает и  надо этим заниматься. Так как я все-таки немножко знал систему изнутри, для меня это стало интересно. И я сказал, мол, давайте, я буду в этом секторе вариться тогда.

Я работаю с 2002 года, получается, пятнадцать лет.

В моей практике за пятнадцать лет ни разу не было, чтобы сотрудники полиции говорили, что они пытались пресечь преступление, сообщили дежурному по отделу о том, что в нашем подразделении происходит преступление, у нас пытают человека.

Был 2002 год — к нам обратился дедушка,

пенсионер, ему на тот момент было 65-67 лет. Было больше одиннадцати вечера, человек сидел дома с температурой, болел, несколько дней никуда не выходил, и вот к нему постучались сотрудники милиции. Сказали, что он виновен в том, что у своей племянницы несколько часов назад разбил стекла, и теперь он должен поехать с ними дать объяснение.  Его племянница заявляет, что четко видела его в троллейбусе, когда возвращалась домой. То есть понимаете, один троллейбус едет в одну сторону, другой — в другую, и вот они пересеклись каким-то образом, и она четко опознает, что ее дядя разбил у нее окна. Сообщила в милицию, милиция приехала к этому дедушке.

В итоге, они его вытащили на площадку, и дверь захлопнулась — а он в нижнем белье, поздний вечер. И они руки ему скручивают, и его полураздетого (а это декабрь, минус двадцать — двадцать пять, морозец такой нормальный был) вытаскивают и босиком тащат до машины. Привезли в отдел, взяли объяснение, и все — свободен. Он им: «Как я домой поеду?» — ни денег, ни ключей нет. А они: «Как хочешь, так и добирайся».

В итоге, дежурный все-таки вызвал такси, дед съездил к жене, забрал ключи и приехал домой.

И буквально сразу после этого случая у нас труп в отделе случился.

К нам пришли два мальчика несовершеннолетних — шестнадцать-семнадцать лет. Их сотрудники милиции забрали за то, что они были охранниками на несанкционированной платной автостоянке. У нас была проблема: к людям, которые оставляют у себя во дворах машины, стали подходить некие граждане и говорить, что они им должны за охрану машин, тридцать рублей за ночь. Тем, кто отказывался, то бензин сливали, то колеса кололи. Соответственно, в каждом дворе находились несовершеннолетние, которые были охранниками — их вроде к уголовной ответственности не привлечь. И милиция стала с этим бороться.

И вот двое пацанов, они как раз попали под рейд милицейский. Являлись ли они охранниками, да скорее всего являлись — нас, собственно, это не так сильно интересовало, но суть в том, что их доставили и стали избивать, причем реально сильно избивать, чтобы они написали объяснение, что они действительно эти охранники и кто их подрядил на эту работу. И в эту же ночь, на том же этаже, в том же помещении, избивали парня, которого доставили за совершение административного правонарушения, и они его убили там, в итоге.

А эти пацаны наблюдали процесс избиения. Можно представить: их бьют, но их еще не так бьют. Окровавленного человека таскают в туалет, его периодически умывают, по щекам бьют, в чувства приводят — и обратно в кабинет. Можете представить, что мальчики испытали шестнадцати-семнадцати лет?

Понятно, у следователя есть, как говорится, две стороны, и пятьдесят на пятьдесят — каким показаниям больше доверять.

И то умудряются перевернуть это таким образом, что он все равно пришел побитым. Очень одно время была  популярная отговорка у сотрудников полиции о том, что человек в окно пытался выпрыгнуть, а они его останавливали, или он при падении падал головой об сейф. Ну всегда стабильно об сейф головой стукался, гарантированно! Либо он сидел, они с ним беседовали, говорят, что знакомый/ая убиты — и тут у человека случается истерика, он падает, начинает валяться по полу, биться о стены, столы, сейф, то есть таким образом сам себе наносит телесные повреждения. Переломить это крайне сложно.

Процентов семьдесят той стороне все-таки верят, поэтому у нас по пыткам и очень мало осуждают сотрудников правоохранительных органов.

Если совсем просто, возьмем, скажем, преступление по убийству.

Труп, показания свидетеля — раз доказательство, судебно-медицинская экспертиза трупа — два доказательство. Сделают пару выездов на осмотр места происшествия, какую-нибудь еще дополнительную экспертизу — вот доказательства. Есть показания обвиняемого, которого запугают, может быть, изобьют. Наобещают, наврут всего. И он дает показания в отношении себя — плюс, это доказательство. Потом подсудимый уже прозревает и говорит: «Я этого не совершал». Суд отвечает, что у них уже есть совокупность доказательств, которые указывают на вину вот этого конкретного человека и на, получи срок. Это очень просто. Вот с сотрудниками полиции как раз такое не прокатывает, то есть его не запугаешь, его не запытаешь, выбить из него признательное показание невозможно. Он всегда будет до последнего стоять — я не виноват. Соответственно, у них рушится уже привычная схема.

Было дело: забрали человека, избили, потерял сознание, очнулся уже в больнице.

Проводят комплексные и ситуационные экспертизы, в какой-то момент все зависит от воли руководства — давать этому делу ход или не давать. Здесь все-таки дело четыре года ни шатко ни валко шло, потом в какой-то момент вдруг руководство Следственного Комитета оценило его перспективность, следственные действия буквально за два месяца закончились. Предъявлено было вместо двух сотрудников полиции четырем, что было для нас, конечно, неимоверно здорово.

Мы были рады, что практически весь круг нами подозреваемых получил обвинение, и все четыре сотрудника были осуждены на разные сроки.

После того как состоялся приговор в отношении этих четверых сотрудников полиции, на какой-то момент прям все затихло. Два года заявлений было минимально, то есть вдруг сотрудники полиции поняли, что, несмотря на то что они совершают такие действия, пусть год, два, три или четыре года назад,

Они уже про все забыли, они уже родили детей, набрали кредитов, они уже не помнят, как выглядит этот избитый, и тут раз — притаскивают в суд, и не просто в суд притаскивают, а дают реальное наказание, и тут же конвой тебя забирает и увозит в тюрьму.

Там был полный зал, какая ненависть была по отношению к нам — просто кошмар. И тут — приговор.

Они готовы были уже аплодировать стоять, они настолько были уверены, что будет оправдательный приговор. И тут конвой, наручники. И прямо как вода из рук, этот полный зал в тридцать секунд опустел. А те стоят с наручниками и кричат: «Сигареты нам дайте, ручки, тетрадки, есть у кого чего?» Кто-то забегает, сигареты бросает и обратно выбегает из зала. И те, кого арестовали в зале суда, и те, кто присутствовал на процессе, – все были шокированы.

А потом все восстановилось. Пришли новые кадры, которые, во-первых, не умеют работать, во-вторых, они эту картину не видели, для них уже страха нет.

Все равно есть полусумасшедшие люди, которые не бросят это дело и будут тащить-тащить-тащить.

Пытка как норма жизни

Поначалу, как только мы все это начинали делать, были полицейские, на которых никто не наезжал, то есть они жили, милиционеры тогда еще, своей жизнью. Они могли встать на дыбы и принимать какие-то меры, чтобы нормализовать свою жизнь, устранить риск для себя.

Но и тогда никто особенно не задумывался над этим — опасно, не опасно.

Нет, где-то на подкорке возникает иногда, что могут ситуации-провокации быть со стороны сотрудников, это периодически проговариваем, и что должна быть внутренняя безопасность, и что нужно соблюдать какие-то меры, не совершать тех или иных действий, которые бы послужили поводом для того, чтобы на тебя наехали правоохранители. А вот с точки зрения опасности, это замылилось, не обращаешь внимания.

За последние шесть-семь лет начали возбуждать дела, больше давать реальных приговоров, ведь сначала давали условные.  Но в целом ситуация такая, что пытки не прекращаются, и они есть и еще будут, какое время, сложно сказать.

Так уж все определилось, что пытки, борьба с пытками — это мое направление. Здесь надо работать-работать-работать.

Текст — Аля Фисенко